domingo, 13 de fevereiro de 2011

Cem anos atrás


O que literatura diz sobre o assunto?

Cinza de Klaas?
Mortes de últimos Buddenbrooks?
Personagens de Marquez, comidas por formigas?

Era uma vez uma casa no prado verde.
Ela ainda existe em Velsk, onde há um monumento ao irmão do bisavô, cada dia com flores frescas de recem-casados sobre o pedestal - r-r-r...

Eu penso neste prado verde, onde cada criança da nossa família 100 anos atrás tinha a sua própria sorveira e o seu próprio canteiro. As crianças cuidavam dos canteiros. Também a nossa família tinha muitos animais para ensinar as crianças a amar a natureza.

A criançada corria no prado com alegria - um procurador pequeno, um médico da guerra pequeno (meu bisavô), um geneticista pequeno matado, uma menina pequena, que depois se mataria no prisão trânsito, uma dentista pequena, que morreria do tifo jovem, não consigo contar todas as crianças.

Esta era a cidade e a natureza juntas,
perto de Vólogda e de Píter,
com sons de violino e violoncelo.

Esta casa pode ser construida na sua alma?

Eu encontrei na revista Palavra, 2008 uma matéria sobre o irmão do meu bisavô. Eis aí um pedaço da carta da irmã dele:

"...кто жe думал, что все так будет? Я помню наши с ним игры в саду – там было хорошо, деревья, кусты крыжовника, клумба, гамак, стол... На деревьях скворешни. Каждую весну Гоша с папой вешали их, а потом "Прилетали скворцы" и где-то в кустах пела малиновка. У каждого из нас было по дереву рябины, где мы делали гнезда, изображая птиц. Часто Гоша представлял из себя ястреба, летал по двору кругами и стремительно снижался, прижав руки к бокам, на меня...

Вельск стоит на возвышенности и спуск к лугу, к реке весь покрыт летом крапивой. В ней мы ловили кузнечиков. Часто в азарте ловли я падала в крапиву и с плачем выбиралась с его помощью. Бежали к ключу (вода холодная, бежит из колоды), и Гоша лечил меня, прикладывая листья подорожника... Спускались к ручью, он весь в осоке с крупными незабудками, через него скользкие бревна, а в воде какие-то мальки, скользят жуки-водомеры, лежат ручейники, улитки, летают стрекозы – большие коричневые с голубым и мелкие голубые. Бабочки. Все зелено, ярко, на лугу масса цветов, одуряющий запах, жаворонок поет и луговая пеночка, там было чудно, а, может, это детство... Родной дом?

Ведь я до сих пор помню ощущение прохлады влажной глинистой дорожки среди высокой луговой травы, когда, сбросив сандали, мы бежали купаться к реке. А там чистый желтый песок и полосы от ракушек и чистая голубая вода, и в ней отражаются кусты ивы. А за рекой лес, и солнце, и голубое небо.,. Вполне понятно, что Гоша стал биологом, ведь и братья любили охоту и рыбную ловлю, и все, что связано с красотой природы, и папа понимал и приучал нас к ней.

Все, что наберем, несли домой и распределяли по банкам и коробочкам – и все это трещало и квакало по вечерам, а днем пела папина канарейка. У Гоши были две черепахи – Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, иногда он пускал их погулять. Помню наше горе, когда они куда-то пропали.

У брата Лени – он учился в Медицинской академии, – в бане была лаборатория, где делали чучела птиц, собирали коллекции жуков, лягушек – там пахло эфиром, хлороформом... Но туда нас пускали только со старшими. Помню, около бани была черемуха и сидел на цепи коршун, я его очень боялась. Помню диких уток с подрезанными крыльями, гуляющих по двору, плавающих в корытах, филинов в клетке (страшно кричали ночью), куропатку, жившую у сестры, и зайца, нашего с Гошей питомца, большого драчуна, удравшего через решетку – сбил ее лапой.

Все это приносили из лесу братья, у них были чудесные охотничьи собаки – наши друзья, которые были членами нашей семьи. Мои братья и сестры все учились в Вологде. Гоша уехал туда совсем маленьким...

Я страстно любила каникулы, было шумно, весело. Гоша играл на кларнете, потом на виолончели, старший брат – на скрипке, сестры – на пианино, устраивали концерты и спектакли. Играл и Гоша, и часто пел. Уже взрослым, когда у него было хорошо на душе, и всё было хорошо, он лохматил густые волосы обеими руками и, потирая ладошки, весело смеялся,

Вельск очень зеленый городок, а небо там с такими нежными переходами на закате и восходе солнца, да и ночи-то нет – светло и кричит с наволока коростель...

Маме наверно было трудно в эти дни каникул, ведь на ней держался весь наш дом, но она у нас была поразительная – умная, серьезная, редко ласковая, зато ласка ее была для нас очень дорога.

Папа работал, помню его уже пожилым. Он очень любил, понимал лес, хорошо его знал. Помню его сидящим на пне, слушающим птиц, шум леса, и мы невольно замолкали, слушали, смотрели. А лес был высокий, с оленьим мохом, с богородской травкой на опушках, с запахом смолы летом, а зимой с громадными охапками снега на деревьях.

Папа очень любил Гошу, много уделял ему времени, и, по-моему, они были большими друзьями. По вечерам мама иногда читала нам Толстого "Детство", "Отрочество"... А как удивительно пахнут в детстве книги. Мы с Гошей их часто нюхали... Помню, много после, когда Гоша принес мне "Жизнь растений" Тимирязева и сказал, чтобы я начала читать, мое какое-то настороженное и в то же время боязливое чувство – доступна ли она мне? И гордилась, что стала взрослой, ведь я собиралась ехать учиться дальше, и, конечно, в первую очередь понюхала ее... Но запах был уже не тот – детство кончилось.

Потом мне пришлось быть с ним в двадцать первом году. Он жил тогда в Лихоборах, учился в Петровской академии, снимал комнату с товарищем Мишей Павловским. Жили трудно, голодно. Мигалка едва светит, в углах комнаты иней, мальчишки ложатся в постели, я наваливаю на них все, что можно, а сама бегу к хозяйке на печь. По утрам Гоша заваривал из самовара муку – этот клей мы ели. Иногда получали посылки из дома с настоящим хлебом, резали на тоненькие ломтики и наслаждались. Помню случай с Мишей, прихожу в комнату, пахнет керосином. Михаил ест какую-то кашу, нюхаю – керосин, а он ест и занимается. Спрашиваю, что налил – говорит, спутал, под столом стояли две бутылки, с конопляным маслом и керосином... Ну не выбрасывать же кашу...

Потом помню его доклад в Ленинграде, в Академии наук, Гоша на кафедре, в студенческой форме, кругом седые академики, было страшно за него, сидела, сжав руки, плохо понимала, пришла в себя от аплодисментов. А дальше не помню, забыла...

Мы все жили хорошо, а потом такой ужасный конец".